что сейчас я счастлив?

– А разве нет? – удивилась она.

Барри остановил машину, поставил на ручник. Он держал Джастин за руку, разглядывая ее смешные маленькие пальчики, особенно большой, с его квадратным ногтем.

– Очень, – сказал он и нежно поцеловал свою нареченную. Он был счастлив. Не тем безрассудным счастьем, что скачет до потолка и переворачивает все вверх дном, но тихим теплым счастьем, которое спокойно разливается вокруг и за которым не надо постоянно присматривать. Часть его хотела, чтобы он сейчас же попросил ее выйти за него замуж. Другая хотела сначала прожить с ней полный круг времен года. Просто чтобы наверняка.

– Я так рад, что ты сегодня поехала со мной, – искренне сказал Барри, и вся машина вздрогнула и затряслась, захлестнутая бурной волной последних новинок дурной попсы: мимо, покачиваясь, промчался низко посаженный автомобиль, несущий своих пассажиров к новым преступлениям.

Эмили швырнула в него чем-то, как только он вышел из-за угла. Это был пакетик немецких шоколадных конфет. Он внимательно его изучил.

– Эгей! – крикнул он. – Ничего похожего. И спустился посплетничать с Херном.

– Я никогда такого не говорил, – прошипел Херн в трубку с тихой яростью, махнув Барри, чтобы тот заходил. – Я все. Нет. Я кладу трубку.

Барри посмотрел на свои руки. Херн – хороший человек. Хороший человек, завязший в жизни, которая ему уже давно не нравится. Что пугает больше: мысль, что никогда не найдешь родственную душу, или мысль, что Херн считал Джини Той Самой, Единственной, когда женился на ней?

Херн все не клал трубку. Барри одними губами сказал, что зайдет попозже, и, удрученный, направился обратно к себе в кабинет.

Появился Джек Слэймейкер, чахоточно покашливая.

– Я слышал, ты бросаешь вызов немецким наглецам, – проворчал он, откашливая мокроту.

– Я требую, чтобы ты сообщил мне свои источники.

– У меня тайный агент в турецком консульстве. – Слэймейкер взял со стола пачку кураги. – Я бы с удовольствием торговал этим вразнос. Очередь к твоему дереву со сластями протянется до конца квартала, поверь мне. Не опускай оружия.

__________

В шесть часов, направившись в мужской туалет, чтобы привести себя в порядок перед банкетом, Барри заметил платиновую блондинку в платье с синими блестками, которая слонялась без дела в холле.

– Ой, золотце! – воскликнула она. Это была Кимберли Эберхарт, выставившая напоказ свою новую грудь так, чтобы видно было, с какой стороны ни подойди. Она пыталась застегнуть ремень, но пятисантиметровые белые накладные ногти ей мешали. – Будь лапочкой, помоги мне вот здесь.

Он глянул на веснушки в декольте, опуская глаза к пряжке. Она знала, что он посмотрит. Ей хотелось, чтобы люди смотрели, потому и выставила свой выдающийся бюст напоказ.

– Да ты инвалид, – пошутил он, застегивая ей ремень без излишней медлительности.

– Я знаю, смешно, правда? – рассмеялась она, ускользая в сторону офиса своего мужа.

Он встречал Кимберли Эберхарт минимум по три раза в год за последние три года на разнообразных мероприятиях, и каждый раз она притворялась, что впервые его видит. Ну да, она жена генерального, – ну и что? Что она вообще в жизни сделала? Она не молода, не красива, и зубы, волосы, ногти и грудь у нее фальшивые.

Джастин никогда не упоминала про силикон. К сожалению, Барри не смог бы чистосердечно сказать, что ему нравятся женщины с маленькой грудью, но в конце концов почему-то именно с ними его и сводит судьба. Строго говоря, единственная значительная грудь, с которой он сталкивался вплотную, была грудь Мелисы Равитски в лагере «Рапонда». Это были очень, очень удачные плавки. Мелиса Равитски была двадцать два года назад.

Он уже двадцать два года встречается с разными женщинами и так и не нашел себе одну-единственную! Это когда-нибудь кончится?

Когда Барри приехал в «Уолдорф», Райнекер и Териакис стояли в баре живот к животу. Послышались неуклюжие дружеские приветствия. Что за бред: как будто они не встречались всего час назад, как будто они пришли сюда просто развлечься, а не работают все вместе в одной компании.

Барри пресек этот фальшиво-праздничный тон.

– Джек Слэймейкер говорит, что побьет все рекорды с нашей новой ослепительной упаковкой и этим деревом.

– Он торговец, Кантор! – Териакис раздраженно закатил глаза, прихлебывая джин.

– Он не вешает мне лапши на уши.

– Он блестящий торговец, – настаивал Райнекер, – за это платим.



63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>