ботинок, которые принадлежали, судя по глухому звуку и скрипу дерева, очень тяжеловесным людям, сотрясал тело Колина. Он закусил губу, чтобы не застонать от боли.

Он попытался вздохнуть, но мешковину засосало в ноздри. Колин попытался фыркнуть носом, чтобы избавиться от нее, и в этот момент его бесцеремонно повалили на стул, две огромные руки поддержали за плечи, когда он стал клониться вперед, и он остался один.

Он понял это, потому что слышал, как простучали вверх по лестнице тяжелые сапоги. Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и наступила звенящая тишина.

В попытке хоть как-то упорядочить мысли Колин тряхнул головой. Не помогло. Колин вспомнил толпу, собравшуюся поглазеть на казнь.

Его казнь.

Каким-то чудом он остался жив. Жив! Душа его пела, и он попытался сделать глубокий вздох, наклонив голову вниз, чтобы грубые волокна мешка не попали в нос: Вдохнув, он почувствовал едва различимые запахи: горелой древесины и смолы, плесени и несвежего лампового масла. Лаванда. Какой-то кислый запах, как от пролитого вина. Лаванда?

Колин замер. Может, он умер, и небеса, – пусть кто-то скажет, что небеса – не для него, но Колин верил, что Создатель всех распределяет честно. Он полагал, что небеса пахнут не лавандой, а лошадьми, бренди и морским воздухом.

Колин сделал еще один вдох и снова почувствовал запах лаванды: легкий, немного терпкий на фоне всех остальных запахов, такой же неуместный, как лепестки роз на обуглившихся руинах. И если только этот букет не прислали в честь его прибытия, то…

С ним в комнате находилась женщина. Через несколько секунд она сдернула мешок с его головы.

Колин повернулся, но женщина находилась у него за спиной, и он не сразу ее увидел. Она потянула веревки, стягивавшие локти Колина. Узлы потихоньку слабели, пока…

Боже милосердный!

Кровь начала поступать по сосудам онемевших рук, и он почувствовал мучительное покалывание.

Колин зажмурился, делая поспешные вдохи, закусил губу, на лбу выступил пот. Женщина продолжала распутывать веревки.

Когда боль стала напоминать уколы острыми иглами, а в коже и мышцах возобновилась циркуляция крови, Колин открыл глаза, пытаясь различить в темноте очертания предметов.

Две толстые прямоугольные деревянные опоры, опутанные кружевом паутины. Миллионы частичек пыли клубились в единственном узком пучке света, проникавшем в комнату из… А, это окно, спрятанное за поставленными один на другой деревянными ящиками. Здесь же виднелись бочонки.

Скорее всего, они находятся в подвальном помещении.

Колин стал лихорадочно соображать. Кто? Где? Зачем? Не все ли равно. Главное – жив.

Губы его раскрылись, и с них слетело одно-единственное слово:

– Луиза…

Колин растерялся. Женщина у него за спиной замерла и на мгновение перестала развязывать узлы.

– Я не Луиза, – с иронией ответила она. – Но поскольку наше знакомство будет кратковременным, не имеет значения, как меня, зовут.

Колин замер, прислушиваясь к тембру ее голоса, словно в нем крылись поддающиеся расшифровке секреты. В этом голосе были глубина и зрелость, утонченность и хрипотца. И никаких эмоций. Отчужденность и самоуверенность, звучавшие в ее голосе, сделали бы честь любому мужчине.

Колин не мог припомнить ни одной женщины,


7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>