, устраивались большие обеды, все слушали музыку, а потом играли в «монополию». Бонни любила воскресные дни. Она росла в счастливом семействе, она любила родителей, а они любили ее; она также принадлежала другой большой семье – общине, которая окружала ее лаской и теплом.

Теперь, когда шел девятнадцатый год ее семейной жизни, воскресенья тянулись долго и нудно. Простые семейные радости, обеды с друзьями были не для Кирка; не для Кирка долгие прогулки и бесхитростные домашние игры. По воскресеньям Кирк работал, для него что воскресенье, что вторник – все было едино. Годами Бонни чувствовала себя одинокой и покинутой. Жалоб ее Кирк просто не понимал. Он рос в большом доме, где все делали слуги, царили свои порядки, знакомые никогда не появлялись без предупреждения, и хозяевам была неведома радость кухонных бесед. Такая жизнь длилась уже долго, слишком долго. Она терпела, потому что была верна мужу, потому что любила детей и потому что надеялась, что не всегда воскресенья будут такими. Но все оставалось по-прежнему, и она сама решила изменить свою жизнь.

В 1972 году, когда дети были уже совсем большими, Бонни поступила в университет штата Коннектикут и через некоторое время закончила курс по уходу за нервными больными. Шло лето 1974 года – лето томительных воскресных дней, лето Уотергейта, лето, когда из магнитофонных записей президентских разговоров вырезали восемнадцать минут текста, лето Эрлихмана и Холдемана, Робозо и Колсона, Магрудера и Митчелла. Между всеми этими делами распалась семья.

Воздух был пропитан разочарованием, но многие решили ему не поддаваться. Давая впоследствии интервью, Майкл Беннет скажет, что идея «Хора» пришла ему в голову как противоядие цинизму, связанному с уотергейтским скандалом. Реакция Бонни Арнольд была сходной. Ей тоже надо было во что-нибудь верить. По мере того как волны Уотергейта разбегались все шире и шире и Ричард Никсон стал первым американским президентом, которому пришлось досрочно оставить свой пост, Бонни, подобно Майклу Беннету, все острее ощущала потребность в противоядии. Для нее это означало одно – она должна была вернуться на работу. Она уже не могла спокойно переносить ту снисходительность, которая сквозила в разговорах окружающих ее людей. Она не могла больше переносить невнимание Кирка. Бонни, всегда помогавшая людям, поняла, что надо спасать себя. «Силвер бранч», частная психиатрическая больница, находилась неподалеку, и Бонни с ее недавно полученной степенью и опытом работы охотно приняли в штат. Возврат к любимому делу помог Бонни вернуться к жизни. Чем больше она заботилась о других, тем лучше она себя чувствовала. В конце концов, эта старая традиция ее семьи. Мир бизнеса и бизнесменов был для Бонни чужд, а в больнице она чувствовала себя как дома. Она надеялась, что работа, ее работа, поможет ей воспрянуть духом, так оно и получилось. Чего она меньше всего ожидала от жизни, так это то, что в свои сорок два года она снова влюбится.

Бонни во всем хотела признаться мужу, но, скованная чувством вины, раскаяния и все еще прочными представлениями о супружеской верности, не смогла этого сделать.

– Что, эта Кэрлис Уэббер, о которой ты все время говоришь – симпатичная? – спросила как-то Бонни. Она хотела говорить о любви, о себе и о том, что с ними обоими происходит. Вместо этого она заговорила о женщине, которую никогда не видела, но о которой постоянно упоминал ее муж.

Кирк и Бонни были одни в большом доме. Даже проигрыватель, казалось, не заполнял своими звуками гулкую пустоту воскресных дней, которые они коротали вдвоем. Дети выросли и разъехались. Джеффу было восемнадцать: дитя молодежного века, он сменил отцовскую тройку на джинсы и рабочую рубаху. Он оставил колледж после первого курса и жил теперь в Северном Мичигане, работая помощником ткача. Семнадцатилетняя Люси училась на первом курсе Принстона, но увлекалась в основном лишь астрологией и вегетарианством. Кирк любил детей, по их ценности, устремления, интересы были для него непонятны.

– Кэрлис? Симпатичная? – рассеянно откликнулся Кирк, отвлекаясь от чтения, и в ту же минуту с острым ощущением раскаяния понял, о ком идет речь. – Ну да. А что?

– Да ты все время о ней говоришь, – нарочито спокойно сказала Бонни. Гладкая, необычайно нежная кожа Бонни всегда выдавала ее чувства. Если бы Кирк посмотрел на нее повнимательнее, то заметил бы проступившие на ее лице веснушки, что всегда было признаком волнения. Но он не посмотрел. Он слишком долго прожил с ней, чтобы разглядывать ее.

– В самом деле? – Кирк был удивлен. Он этого не замечал. Он ведь помнил, как всячески избегал даже упоминания о Сьюзен Морлок. Разница между ними состояла в том, что со Сьюзен он спал, а Кэрлис даже ни разу не поцеловал.

– Вот именно, – повторила Бонни и оборвала разговор так же внезапно, как и начала. Она вовсе не собиралась говорить о Кэрлис Уэббер. Она хотела сказать о своем замужестве, но ей не хватило смелости. Она все еще была привязана к Кирку, хотя уже скорее по привычке и из чувства долга. Кирку казалось, что он понимает ее переживания, но сам он почувствовал себя неуютно и поспешил забаррикадироваться от жены журналом.

– По-моему, эта Кэрлис Уэббер влюблена в тебя, – сказала Бонни несколько месяцев спустя, хотя теперь Кирк нечасто упоминал это имя.

Опять было воскресенье, и Бонни пекла на кухне овсяные лепешки. Это вошло у нее в привычку, только лепешки есть было некому, но сама Бонни считала, что таким образом она наполняет свою неудавшуюся семейную жизнь.

– Что-то не похоже, чтобы тебя это расстраивало, – удивленно произнес он. Не привыкший облекать свои чувства в слова, Кирк и сейчас был лаконичен.

– А я и не расстроена, – ответила Бонни. – В конце концов, ты красивый мужчина, и я уверена, что женщины обращают на тебя внимание. Так чем эта Кэрлис Уэббер лучше других?

На мгновение Кирку показалось, что Бонни хочется, чтобы Кэрлис влюбилась в него. Но мысль эта показалась настолько нелепой, что он сразу отбросил ее.

– Она вовсе


94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>