всю свою любовь отдает детям. Они видели семьи, где все время ссорились из-за денег, родственников и детей. Были пары, которые слишком много пили и выставляли напоказ свои романы. На этом фоне Кирку и Бонни собственная жизнь казалась благополучной, и они только обещали друг другу, что надо немного потерпеть, и все войдет в свою колею.

– Я только о тебе и думаю, – признался как-то Кирк, когда они со Сьюзен остались вдвоем в конторе после работы. – Стараюсь забыть, и не получается.

– Но ведь ты женат, – грустно сказала Сьюзен. Она тоже все время думала о Кирке, вспоминая ту единственную ночь. – Я не хочу, чтобы у меня был роман с женатым мужчиной. Потом бывает слишком больно расставаться.

– Так ты не хочешь, чтобы мы виделись? – спросил Кирк.

– Нет, – запнувшись, ответила Сьюзен.

И все же они не смогли избежать друг друга. Роман принес им радости и печали любовной связи – страсть, возбуждение, ощущение вины, ложь; чувство предательства перемежалось с чувством предназначенности друг другу.

Никто из них не знал, что будет впереди и даже чего хотелось бы впереди. У Кирка была все еще любимая им жена; Сьюзен уже прошла через развод, и было слишком горько думать о возможности нового развода, особенно помня о детях Кирка. Она не могла представить себя в роли разрушительницы домашнего очага. В конце концов, когда известность Кирка вышла за пределы Среднего Запада, судьба сама распорядилась их будущим.

У дочери главного бухгалтера «Морлок Репродакшн» был приятель, который работал в редакции «Чикаго Сан тайме».

– Этот Кирк Арнольд мог бы стать героем интересного очерка для экономической полосы «Кудесник бизнеса», – сказал как-то этот молодой человек, сидя за обедом в гостях у своей подружки. Он уже представлял этот заголовок на полосе. – Надо бы позвонить ему, договориться об интервью.

Первая статья о Кирке Арнольде появилась в 1968 году. За ней последовал звонок из журнала «Бизнесуик», и на следующий год появилась новая публикация.

Через неделю Кирку позвонил Джошуа Хайнз из Нью-Йорка.

– Говорят, вы кудесник? Так вот, должен вам сказать, что наша фирма очень нуждается в чудесах.

Кирк с интересом выслушал рассказ Джошуа Хайнза. Впоследствии, отвечая на вопросы журналиста, он скажет, перефразируя Толстого: «Каждая несчастливая компания несчастлива по-своему». Его работа, считал Кирк, заключалась в том, чтобы найти ошибку в управлении и исправить ее. И в этом он достиг непревзойденного мастерства.

– Нью-Йорк? – переспросила Сьюзен, когда Кирк рассказал ей о разговоре с Хайнзом.

– Это потрясающее предложение, – грустно кивнул он.

– Думаю, ты должен его принять, – сказала Сьюзен, и слезы невольно выступили у нее на глазах.

– Чтобы мы были подальше друг от друга? – Он не думал, что ему будет так больно с ней расставаться.

Сьюзен не выдержала и расплакалась.

– Я не могу, не могу больше, – рыдала она.

– Не можешь – чего? – спросил он, бережно обнимая ее.

– Не могу быть мученицей, – никак не могла успокоиться Сьюзен.

Кирк вынужден был признать ее правоту. Пока Бонни не знала, что у него роман, но вечно это в секрете не удержишь. Будет и впрямь лучше, если он уедет подальше. Он знал, что ведет себя как трус, и все же надо было на что-то решаться, пока дело не зашло слишком далеко. Оставался единственный выход – уехать из Гренд-Рэпидса и прекратить все отношения.

– Нью-Йорк? – изумилась Бонни после того, как Кирк сказал ей о сделанном ему предложении. – Но я не хочу жить в Нью-Йорке.

Нью-Йорк она считала сверкающим городом порока и зла. Ее представления были основаны на тех отчетах ФБР, согласно которым Нью-Йорк занимал первое место в стране по количеству преступлений; она видела газетные заголовки, кричащие о нью-йоркских трущобах, забастовках водителей такси, о стрельбе, которую открыто затевали различные мафиозные группы; она слышала рассказы о кризисе, охватившем систему школьного образования, кризисе настолько глубоком, что многие семьи из-за этого переезжали в пригород. Она представляла себе толпы наркоманов, роющихся в мусоре.

– Там же нельзя жить, – резко повторила она. – Что это за жизнь?

– Замечательная жизнь, – сказал Кирк, у которого Нью-Йорк ассоциировался с Пятой авеню, где витрины магазина «Тиффани» гляделись в витрины «Вайн Клифа» и «Арпелса», с яркими огнями Бродвея, по которому течет разряженная толпа, со сдержанной роскошью ресторана «Четыре времени года» и Саттон-Плейс. – Там театры и рестораны, кино и балет. Там универмаги, музеи, галереи. Там торгуют ста пятьюдесятью сортами сыра и сотней марок вина. Там все и всегда к твоим услугам.

– Я не хочу там жить. И я не хочу тащить туда детей, – упрямо повторила Бонни. – Это большой, грязный и опасный город.

– Но, Бонни, – начал Кирк, не понимая, что девушка, работавшая в детройтском наркологическом диспансере, действительно может испытывать страх перед Нью-Йорком. – Нью-Йорк – это город, где живут люди, имеющие большое влияние. Ведь ради этого я и работал. Это не мне нужно – всем нам.

Она посмотрела на него и вспомнила, что говорила ей мать. Они с Кирком – из разных миров и им трудно понять друг друга. Утром она собиралась сказать Кирку, что никуда не поедет, но в два часа ночи раздался звонок, после которого Бонни вынуждена была изменить свое решение.

– Скотт, – послышался в трубке голос доктора Бэзилина.

– Что Скотт? – спросил, с трудом просыпаясь, Кирк.

– Он умер, – сказал доктор. – Покончил жизнь самоубийством.

Повисло страшное молчание.

– Мне очень жаль, Кирк, право, очень жаль, – закончил доктор.

– Скотт, – коротко бросил Кирк, вешая трубку. – Он мертв. Выстрелил в себя из папиного пистолета.

Дальше он говорить не мог: разразился долгим, беззвучным плачем, который то и дело заставлял его судорожно хватать воздух. Бонни обняла его.

– Бедняга Скотт, бедный Кирк, – шептала Бонни, прижимая к себе мужа. Она гладила его по волосам и спине, искала и не находила слов, которые могли бы утешить его.

Они поехали в Нью-Йорк, вынужденные расстаться каждый со своей


93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>