есть тысяч долларов в год, – сказала Джейд. – И когда Барри писал диссертацию, мы жили на мои деньги. Полагаю, что мне причитается, по меньшей мере, двенадцать тысяч.

– Только через суд, – сказал Эдвин Холл. – А это будет вам дорого стоить.

– А точнее? – Хотела бы Джейд знать, на чьей стороне был сам Эдвин.

– Мой аванс составит полторы тысячи.

Джейд посмотрела на него и залилась слезами. У нее не было больше сил бороться.

Немного погодя, успокоившись, она позвонила Эдвину Холлу и сказала, что оставит акции у него в кабинете сегодня же днем. Ей нужна была только свобода. На следующий день, после восьми лет замужества, она уехала из Форт Уэйна. Все ее имущество состояло из одежды и черно-белого телевизора, который она выиграла в лотерею.

На пути в Нью-Йорк у Джейд пошла кровь. Когда самолет приземлился, она уже истекала кровью. Прямо с аэровокзала Джейд доставили в ближайшую больницу, где она и провела первую ночь по возвращении в Нью-Йорк.

Через месяц на деньги, полученные за первую оформительскую работу, она пошла к частному гинекологу, которого порекомендовала ей одна из ее временных соседок-стюардесс. Он подтвердил диагноз доктора Надриеса.

– У внутри – сплошная рана. Не знаю, что тому виною – выкидыш или аборт, – но детей вы больше иметь не сможете.

– Никогда? – спросила она, сдерживая слезы.

– Подумайте-ка лучше о карьере, – сказал он. – По нынешним временам – это как раз женское дело.
Глава XII

ВЕСНА 1979-го

МАНХЭТТЕН

Для Кэрлис главным событием в жизни стало замужество, для Джейд – развод. В замужестве Джейд старалась быть такой, какой хотел ее видеть муж. Оставшись одна, она могла выстраивать жизнь по собственному понятию. В замужестве она была одинока и замкнута; теперь она могла делать что угодно и встречаться с кем угодно. В Форт Уэйне никто на нее не обращал внимания; сейчас она вызывала интерес у многих. Живя с мужем, она была домоседкой; теперь ее редко можно было застать дома. Но самое главное – она поняла, что обрела свободу.

Свободу одеваться как душа пожелает. Она сочетала дорогие костюмы с бедными, старые с новыми, скромные с вызывающими. Именно Джейд была первой, кто соединила умопомрачительный желтый жакет с темным костюмом для бега трусцой и оранжевыми ковбойскими ботинками. Именно Джейд пришло в голову подогнать низкодекольтированное платье из золотой парчи к смокингу. Именно она додумалась надеть темный свитер с высоким воротом под шелковую рубаху бирюзового цвета, какие носят художники и поэты, заправить то и другое в брюки военного покроя и стянуть все вместе индейским поясом.

Так же свободно Джейд экспериментировала с косметикой. Она отказалась от тусклой губной помады грушевого цвета и бледных румян, на которых настаивал Барри. Теперь она пользовалась вызывающе яркой помадой и румянами, тенями цвета хаки и угольно-черной тушью для ресниц. Так ее карие, с золотистыми вкраплениями, глаза выглядели еще выразительнее. На смену мягким духам «Диориссимо» пришел крепкий «Фракас», а старомодным очкам в черепаховой оправе – крупные стекла.

Новую квартиру в районе Челси Джейд тоже обставила на свой вкус. Она всегда любила делать все сама, вот и на этот раз обстругала паркет, выкрасила его в белый цвет и оставила почти голым, постелив лишь кое-где сложенные циновки конгконгского производства. На большие окна она повесила японские занавески из рисовой бумаги, на разномастную мебель набросила сатиновые покрывала в белых и желтых полосах и назвала свое жилище данью Объединенным Нациям и образчиком того, как можно дешево обустроить дом. Покупая вещи в «Конране», «Азуме» и «Йенсен-Льюисе». Джейд создала себе солнечное, тихое и действительно недорогое жилище. «Нью-Йорк таймс» даже хотела его сфотографировать, но Джейд воспротивилась.

– Это мой дом, – сказала она корреспонденту, – и я не хочу, чтобы сюда входили посторонние.

А дом, как стало ясно, значил для нее очень много. Он означал безопасность, уют, радость, место, где можно спокойно почитать, встретить друзей; это было убежище, необитаемый остров, укрытие. И дом, как она теперь поняла, вовсе не обязательно должен был быть связан с мужем. Впрочем, это был конец семидесятых, и так считали многие.

Когда-то Джейд полагала, что любовь означает замужество, теперь она решила, что любовь вне брака даже лучше. Она встречалась с мужчинами, которые были ей интересны, спала с тем, кто ей нравился, и говорила «нет» тем, кто не нравился. Она позволяла себе иметь сразу несколько любовников одновременно, если ей того хотелось, и спать с одним, если подворачивалось что-нибудь особенное. Когда хотела, она сама делала первый шаг, когда хотела – выжидала. Могла сама приносить мужчинам цветы и шампанское, могла сама принимать их от мужчин.

– Разница между замужней и свободной жизнью, – говорила она Мэри Лу, зайдя к ней в воскресенье в гости на обед, – состоит в том, что жизнь с мужем однообразна, а жизнь в одиночку – непредсказуема. Я либо встречаюсь с новым мужчиной, либо вот-вот встречусь, либо думаю о возможности такой встречи. Когда я была замужем, мы, как правило, по пятницам ходили к родителям Барри, а по субботам в ресторан, где собирались едва ли не все молодые пары Форт Уэйна. Право, не понимаю, зачем люди женятся и выходят замуж.

Сама Мэри Лу была замужем шесть лет. Пока муж учился в медицинском колледже, она фактически содержала семью. Открыв практику, он сразу же оставил ее, заявив, что они не пара. Последние пятнадцать лет у Мэри Лу был роман с женатым владельцем магазина спортивной одежды. Всякий раз, как Ирвин Уилкин заговаривал о том, что хочет оставить жену, Мэри Лу находила предлог уехать за границу. Она была полностью согласна с Джейд в этих делах.

– Прямо не знаю, что бы я делала, если бы Ирвин ушел от жены, – говорила она. – Как его приятельница, я обедаю в дорогих ресторанах, ношу меховые шубы и дорогие украшения, отдыхаю на Карибском море. А чем может


59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>