нять невозмутимость. Колени у нее стали ватными, дыхание прерывистым, ей не хватало воздуха, сердце отчаянно колотилось. Она попыталась вспомнить, как обычно говорит с деловыми партнерами. Разве она так же лаконична? – На мой взгляд, это вполне подходит. – Вот теперь, кажется, все выглядит естественно.

– Стало быть, повторим еще раз? Я был бы счастлив доставить тебе удовольствие, – голос его по-прежнему ласкал и обволакивал. И в нем таилась опасность.

– Нет, – сказала она. Кирк оторвал взгляд от телевизора и посмотрел на Кэрлис. – Вполне достаточно. Спасибо, – и она положила трубку, едва не уронив аппарат.

– Кто это? – спросил Кирк.

– Лэнсинг, – кратко отозвалась она, чувствуя как колотится сердце. Она испугалась, что Кирк заметит ее состояние.

– А в чем дело? – спросил он. – Что-нибудь случилось?

– Он надоел мне! – Кэрлис выключила свет на ночном столике и нервно взбила подушку. – Даже дома, черт бы его побрал, покоя не дает. – Кирк ясно видел: с ней явно что-то не так. Раньше Кэрлис никогда не засыпала в одиннадцать и никогда так резко не разговаривала с клиентами. Это на нее непохоже.

И то, что она может лгать, тоже было на нее непохоже. Но на днях он столкнулся с Рэем Мэндисом, и тот сказал ему, что несколько недель назад видел, как Кэрлис выходила из отеля «Алгонквин». Интересно, что она могла там делать в половине шестого? Ведь она всегда говорила, что терпеть не может мрачные номера этого отеля и весь дух его литературной и театральной богемы. Они тогда должны были встретиться в ресторане «21» в четверть седьмого. Она опоздала, сославшись на то, что задержалась на работе. Отчего бы не сказать, что была в «Алгонквине»? А недавно привратник рассказал о том, что миссис Арнольд уехала на работу в ландо. Что бы это могло означать? И почему она ничего ему не сказала? Что она от него скрывает? Кирк вспомнил Бонни. На память ему неожиданно пришли разные подробности: она тогда укоротила волосы, похудела, после многолетнего равнодушия снова начала проявлять активность в постели. Всему этому он тогда не придал значения. И в результате он потерял Бонни.

– Кэрлис?

– Да?

– У тебя кто-нибудь есть? Ты мне изменяешь?

Она выдернула из-под головы подушку, села на кровати и зажгла свет. Взглянув на мужа, Кэрлис сказала правду:

– Нет, никого у меня нет. Он повторил, глядя на нее:

– Ты уверена, что тебе нечего сказать мне? Тут взорвалась:

– Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? Это я от тебя что-то скрываю? Посмотри-ка лучше на себя, – она бросила на мужа негодующий взгляд. – Ты солгал мне насчет своего отца. Ты солгал, будто был единственным сыном в семье. Я все знаю о Скотте.

Кровь отхлынула от лица Кирка. Он почувствовал ярость, но, изо всех сил стараясь сдержаться, говорил спокойно:

– И откуда же тебе это стало известно?

– От Джеффри, – ответила она, не обращая внимания на зловещее хладнокровие Кирка. – Я так за тебя волновалась. Я так боялась, что ты с собой что-нибудь сделаешь. Или со мной. Мне надо было с кем-то поговорить. И вот я позвонила Джеффри. И он все мне рассказал – и об отце, и о Скотте, и о Ковингтоне. И теперь ты еще что-то толкуешь о секретах! Не тебе обвинять меня в этом; Кирк! Я и о «Дирборне» многое знаю.

– А об этом ты от кого узнала? – Его ровный, тихий голос был гораздо опаснее откровенного взрыва ярости.

– От твоей матери, – ответила Кэрлис. – Ты ведь мне ничего не рассказываешь. Так что приходится общаться с другими. Я все знаю, Кирк! Все то, что меня утаивал. Думаешь, приятно чувствовать, что ты не хочешь делиться со мной, не хочешь посвящать в то, что для тебя действительно имеет значение? Так что не смей упрекать меня в том, что я от тебя что-то скрываю. Не смей!

Все еще бледный, с застывшим взглядом, он не промолвил ни слова и погрузился в молчание. Пусть Кэрлис думает, что он ей поверил.

Она слишком много лгала. Она солгала, когда опоздала. Она солгала – тем, что ничего не сказала, – когда ездила на ландо. После лета она стала совсем другой – и в постели тоже. Слишком многое не сходилось, слишком многое трудно было объяснить – вроде коробка спичек из вермонтской гостиницы, который все еще лежал у него в портфеле.

На следующий день Джордж позвонил Кэрлис на работу.

– Чтобы это было в последний раз! – резко сказала она, как только услышала его голос. Кэрлис едва сдерживала ярость. Кирк почти не разговаривал с ней утром. На работу он ушел, едва кивнув на прощание. От его упреков ей стало страшно. Она чувствовала себя виноватой. А отказ отвечать на ее упреки приводил ее, напротив, в негодующее состояние.

В ответ на резкость Кэрлис Джордж, вместе с извинениями, послал ей на работу корзину роскошных цветов. Чтобы избежать нового звонка домой, Кэрлис сама позвонила Джорджу и поблагодарила его.

– Очень мило с твоей стороны, – голос ее звучал спокойно. – Цветы замечательные.

– Я так и думал, что они тебе понравятся, – в его голосе, как и прежде, чувствовалась страсть. – Я люблю дарить тебе красивые вещи.

Бонни оставила его, и Кирк позволил ей уйти, но утрата Кэрлис – это было больше, чем он мог пережить. Он любил ее сильнее всего на свете и пойдет на все, лишь бы удержать ее, пусть даже ценой его или ее жизни. Сохраняя совершенное спокойствие, он позвонил знакомому детективу и попросил кого-нибудь порекомендовать для оказания ему помощи. Тот посоветовал обратиться к Джону Плэндому, человеку серьезному, надежному и дорого бравшему за свои услуги. Тот часто имел дело с неверными женами и мужьями, так что сразу понял, что от него требуется.

– Мне нужна копия ее записной книжки, – сказал Плэндом, – фотография и рабочий адрес.

Джордж послал Кэрлис на работу старинный серебряный нож для разрезания бумаг. Это был прекрасный скромный подарок, который ни у кого на работе не должен был вызвать ни любопытства, ни вопросов. У Джона Плэндома, который


103  104  105  106  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>