центру, принялась раздумывать, как он примет новость. Такую новость, решила она, поворачивая на Шестьдесят вторую, лучше сообщать с глазу на глаз.

А тем временем, стоя в маленьком вестибюле кирпичного здания, Кирк Арнольд изучал таблички с именами жильцов на панели. Ага, вот, третий – Джордж Курас. Кирк нажал на кнопку и стал дожидаться ответа.

В руках у него был сверток от Тиффани, в который еще несколько часов назад были завернуты браслеты от Эльзы Перетти. Теперь тут был пистолет, пистолет, уже унесший две жизни. Даже услышав щелчок открывающейся двери, Кирк, чьи чувства были предельно напряжены в ожидании встречи с любовником жены, все еще не знал, что будет делать дальше.
Часть I ЗАМУЖЕМ

Я всегда думала, что обречена жить на обочине. Главное для меня – было выйти замуж. Но это для других, не для меня.

Кэрлис Уэббер Арнольд

Глава I

Кэрлис Уэббер никогда не могла понять, что уж такого хорошего в одиночестве. Когда она весной 1971 года познакомилась с Кирком Арнольдом, ей было двадцать шесть. Незамужняя и одинокая, доступная и несчастная, позади бесперспективная работа и бесперспективные мужчины. Шестидесятые захватили всех, только не ее. Сексуальная революция освободила всех, только не ее, и женское движение ее не захватило.

Отец ее был иудейской веры, мать – лютеранка. Девочкой Кэрлис по субботам ходила в синагогу, по воскресеньям – в церковь, таким образом дважды каясь в грехах. У матери был рассеянный склероз, и в детстве Кэрлис была примерной ученицей в школе и примерной дочерью дома – нянька матери, служанка отцу. Рассеянному склерозу понадобилось семь лет, чтобы свести мать в могилу. Кэрлис было тогда шестнадцать. Джейкоб Уэббер продолжал жить, во всем опираясь на Кэрлис.

– Я хочу жить одна, – сказала ему Кэрлис семь лет спустя, и при этих словах, которые она едва сумела выговорить, сердце ее сжалось от чувства вины. – Я нашла себе симпатичную комнатку на Восемьдесят первой.

– Пожалуйста, не надо! Ведь ты – единственное, что у меня осталось! – взмолился Джейкоб Уэббер.

У него было печальное лицо и седые волосы, и жизнь его оборвалась со смертью жены. Он, казалось, ушел не только с работы, но и из жизни: перестал ходить на биржи, отказался от покера по вторникам и от гольфа по воскресеньям. Кэрлис он сказал, что все он это оставил, чтобы посвятить себя исключительно дочери. Он целыми днями сидел дома, ни с кем не встречался, не ходил пи в синагогу, ни в кино. Он отказался даже покрасить стены дома. Пусть все остается так, как было семь лет назад, когда умерла жена.

– Если ты оставишь меня, я умру.

– Мне двадцать три, – сказала Кэрлис, чувствуя, как бешено колотится сердце. Отчасти она боялась, что, уйди она, отец и впрямь последует за матерью. И мужество ей придавал лишь страх, что совместная жизнь потушит последнюю искру жизни, что еще теплилась в ее груди. – Я уже взрослая. Пора мне становиться самостоятельной.

– Прошу тебя, останься. Не уходи! Только скажи – я все для тебя сделаю! – начал было торговаться он, цепляясь за ее руки, словно хотел удержать силой.

– Нет, папа, – сказала она, и в голосе ее была твердость, которой она на самом деле не ощущала. На глазах выступили слезы. – Я имею право на собственную жизнь.

Но даже произнося эти слова, Кэрлис понятия не имела, способна ли она на эту самую собственную жизнь. Веры в себя у нее почти не было, а та, что была, вот-вот грозила испариться.

Лицо отца посерело, он схватился за грудь.

– Кэрлис! Не уходи! – выдохнул Джейкоб. – Тебе нельзя уходить! – Он тяжело упал грудью на обеденный стол. – Сердце! Умираю!

Кэрлис позвонила в «скорую» и доктору Барлоу и на протяжении ближайших нескольких дней моталась между своей новой квартиркой и больницей. Может, он прав, думала она. Может, она и впрямь убивает его. Может, ей не следовало оставлять его и жить в собственной квартире. Она мучилась от раскаяния. Она боялась, что слова его пророчески сбудутся.

Она ругала себя за эгоизм. Она говорила себе, что это из-за нее у отца случился инфаркт и что не следовало ей даже и мечтать о собственной жизни. Надо было остаться с ним, заботиться о нем, думать о нем – а уж потом все остальное. Надо было быть хорошей дочерью.

Но врач убедил ее в том, что все это не так.

– Не позволяйте ему шантажировать вас, – сказал доктор Барлоу. – Это не вы эгоистка, а он. Вы молодая женщина, Кэрлис. И у вас есть право на собственную жизнь.

Если бы не Гордон Барлоу, Кэрлис все еще жила бы с отцом, но, как ни странно, чем более она удалялась от него, во времени и пространстве, тем теснее чувствовала себя привязанной к нему. Она всегда была доброй девочкой, работящей девочкой, девочкой, которая сначала думает о других, а уж потом о себе. Она так привыкла заботиться о других, что не очень научилась заботиться о себе. Именно поэтому она была так признательна Норме Финкельстайн за дружеское расположение и добрые советы; именно поэтому она так легко досталась Уинну Розье, который клялся в любви, но принес ей одни разочарования.

Кэрлис расцвела только в школе и на работе. Летом после окончания колледжа Хантер (где она специализировалась в филологических дисциплинах, что было совершенно бесперспективно в плане работы), она записалась на секретарские курсы, и по прохождении их получила должность в телефонной компании в машбюро отдела по связям с общественностью. С ее всегдашними отличными оценками по английскому она была буквально потрясена полуграмотными пресс-релизами, которые составители давали ей печатать. Очень аккуратно она принялась «править» их, и вскоре Кэрлис начали сдавать «черновики».

– Выправь-ка их, ладно? – говорили ей, и Кэрлис дисциплинированно принималась за «правку». Только «правка» эта больше походила на переделывание, и вскоре она сама начала готовить пресс-релизы. Все составители были мужчины, и им платили двести двадцать пять долларов в неделю. Кэрлис получала сто десять.

– На тебе попросту греют руки, – заявила Норма, этот местный крокодил. Она была одной


1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  
return_links(2); ?>


return_links(1); ?>
return_links(1); ?> return_links(); ?>